Корти Марио. Сальери и Моцарт СПб:, "Композитор", 2005

Легенда об отравлении Моцарта Сальери разоблачалась неоднократно, но и в наши дни все еще не совсем сдана в архив. Еще более устойчивой оказалась другая, сопутствующая ей легенда о Сальери - якобы посредственном композиторе. Во всяком случае, у нас в стране в отличие от Европы негласное табу на исполнение музыки Сальери продолжает действовать, и услышать ее живьем можно чрезвычайно редко. Именно для нас и написал свою книгу "Сальери и Моцарт" итальянский журналист Марио Корти, причем, что примечательно, сразу на русском языке. В основу книги лег цикл передач, проводившихся ее автором на радио "Свобода". Почему книга адресована именно русскому читателю, можно понять уже из заглавия, представляющего собой перевертыш названия "маленькой трагедии" Пушкина, как раз и закрепившей в массовом сознании миф о Сальери -отравителе и посредственности. Прочитавшие книгу Корти лишний раз убедятся в том, что Сальери не только не мог отравить Моцарта, но ему и не было нужды этого делать, хотя бы потому, что у него не было ровно никаких причин завидовать Моцарту, к которому, впрочем, он относился с неизменным уважением. Это Моцарт, напротив, завидовал Сальери, занимавшему блестящее положение при дворе, о котором сам он мог только мечтать. Впрочем, не будем пересказывать книгу Корти. Читайте сами и - делайте выводы. А прочитав - слушайте музыку Сальери, благо она ныне доступна на ряде записей, и убедитесь сами, что он был действительно выдающимся композитором, оказавшим большое влияние, кстати, и на самого Моцарта.

"Культура Портал", 11.8.2006

Венский гений - разрушение мифа. Марио Корти. Сальери и Моцарт. Ред. Анна Порфирьева. «Композитор», СПб., 2005.— 160 с, ил. Тираж 1.000 экз.
"Музыкальное обозрение", (Москва) 2006, N 2 (266), str. 19.

Михаил Сегельман

(I). "Соотношение Моцарт-Сальери, Сальери-Моцарт стало архетипом, некоей моделью интерпретации определенной жизненной ситуации. (...) Мы с вами не такие гениальные, как Моцарт, и не занимаем того высокого положения, которое занимал Сальери. Но в пределах наших скромных способностей и положения мы все выступаем иногда в роли Сальери, иногда Моцарта (...) Когда менее одаренные люди, от которых в какой-то мере зависит наша судьба, мешают нам, как нам кажется, проявлять свой талант и способности, они отравляют нашу жизнь; или мы делаем то же самое нашим ближним. Если мы в чем-то провалились, даже по собственной вине, нам всегда легко найти какого-нибудь «Сальери», на которого мы возлагаем ответственность за свою неудачу».

(II). "Этой книжке не хватает музыки. В ее основе лежит серия передач, которая транслировалась на волнах радиостанции'Свобода в 1997 году. И музыка, естественно, играла там существенную роль. Слушая лейтмотив радиопередач, Юрий Гендлер, который был тогда директором Русской службы, прокомментировал: - Прекрасно звучит музыка Моцарта: А на самом деле это была музыка Сальери» (Марио Корти).

Автор этих строк слушал цикл передач в 1999 — в повторе, приуроченном к юбилею Пушкина. И впечатление от услышанного за прошедшие семь лет нисколько не померкло. Удивляло все — подача материала, великолепный, изысканный русский язык с легчайшим акцентом, выбор собеседников, но главное — музыка Сальери, Паизиелло, Сарти, Чимароэы — и Моцарта. В противовес бытующему представлению об одиноком гении, Корти возвратил великого австрийца в контекст музыкальной культуры эпохи: окруженный музыкой современников, у которых он не считал зазорным учиться и идеи которых не стеснялся перенимать, Моцарт зазвучал как никогда по-новому. Конечно, академическое музыковедение — и русское, и западное — не обходит эту проблему, однако впервые музыка Сальери (особенно Сальери!) стала звучащим феноменом, а не только феноменом внутреннего слуха музыковедов.

Лишенная аудиоряда, книга Корти нисколько не утратила новизны и увлекательности. Предмет ее исследования — подлинная история Моцарта и Сальери в Вене, музыкальная жизнь города последней трети XVIII века, многочисленные стилистические параллели музыки современников, но не только: на примере мифа о Моцарте и Сальери Корти разоблачает культурные мифы вообще, вскрывает психологические, социальные, исторические предпосылки их возникновения.

Огромное внимание уделено текстологическому, семантическому, фактологическому анализу маленькой трагедии Пушкина — наиболее убедительному художественному воплощению мифа о Сальери-отравителе. Наконец, систематизированы все имеющиеся в настоящее время версии смерти Моцарта, включая последнюю, принадлежащую американскому патологу Раппопорту и изложенную в исследовании австрийского музыковеда Алоиса Грайтера. Источником версии стал рисунок Констанции Моцарт: вдова композитора изобразила ухо своего первого мужа. Рисунок предназначался для биографии Моцарта пера второго супруга Констанции, Георга Ниссена, — для опровержения слухов о том, что отцом младшего сына Моцарта на самом деле был Франц Ксавер Зюсмайр. У сына, на счастье матери, была такая же внешняя патология, как у отца. Американский патолог обратил внимание на частую связь внутренних и внешних физиологических дефектов, а частности — между патологией уха и врожденной патологией урогенитального аппарата. Именно эта патология, осложнённая перенесенными заболеваниями, усиленная неправильным лечением (кровопусканиями, которые тогдашняя медицина считала «лекарством от всех болезней»), и привела к преждевременной смерти Моцарта.

Книга Марио Корти — редчайший, если вообще не единственный в своем роде пример популярного музыковедческого исследования, в котором изящество стиля гармонирует с глубиной мыслей и фундаментальностью научной базы. В издание вошли фрагменты диалогов Корти с литературоведами Вадимом Вацуро, Сергеем Фомичевым, Валентином Непомнящим, музыковедами Камилой Халовой, Леопольдом Кантнером, Джоном Платоффом. Однако помимо этих прямых, есть и виртуальные собеседники — моцартоведы, исследователи музыки XVIII века, литературоведы, архивисты, историки искусства, — список цитат и ссылок сделал бы честь внушительному академическому изданию. В довершении всего прозаик, переводчик, радиожурналист... Марио Корти написал книгу сразу на русском, но в увлечении повествованием об этом не сразу и вспомнишь.

"Популярная безграмотная галиматья" (слова Николая Мясковского о программке с пояснениями к концерту из произведений Глинки, написанными одним очень знаменитым профессором Московской консерватории в 1938 году), обрушивающаяся на наши головы и уши со страниц книг, из радио- или телеэфира, — или скучные академические «вирши» — вот оппозиция, с некоторых пор внушенная нам самой жизнью. Книга Марио Корти — яркое, хотя, увы, и редкое сегодня опровержение этой надуманной схемы.

Музыкальный киоск

22.01.06 12:40

Ведущий Сергей Ходнев. В программе: сюжет "Электронные инструменты"; книги - М. Корти "Сальери и Моцарт", С. Волков "Шостакович и Сталин", А. Вицинский "Беседы с пианистами"; ноты - "Маленькие трагедии" А.С. Пушкина; CD - П. Булез, С. Озава и Йо-Йо-Ма, "Алиса в стране чудес"; DVD- А. Адан. Балет "Жизель".

"Телеканал "Культура"", 22.1.2006

Новинки с ярмарки. Марио КОРТИ. “Сальери и Моцарт”. Издательство “Композитор-Санкт-Петербург”.

В ее основу легла серия радиопередач, подготовленных Марио Корти для радиостанции “Свобода” в 1997 году. “Сальери и Моцарт: кто кому завидовал” – такое парадоксальное название носила одна из лучших передач цикла и одна из глав книги. Как, Моцарт завидовал Сальери? Действительно, один из лучших знатоков личности Моцарта, Герман Аберт, был не самого высокого мнения о Вольфганге Амадее, когда дело касалось его отношений с коллегами.

Разрушение мифов – задача благородная и неблагодарная. Сделать это уже пытались – например, советский музыковед Борис Штейнпресс, в 70-е годы защищавший Сальери от обвинений.

Марио Корти взялся за дело с энтузиазмом и во многом преуспел, потому что пустил в эфир практически неизвестные в то время записи музыки Антонио Сальери. Настоящим открытием радиоцикла стал “Реквием” Сальери, написанный композитором для собственных похорон. Не менее ошеломляющим оказалась для россиян передача “Двенадцать вариаций на тему смерти Моцарта” (воспроизведенная в книге), где излагались общеизвестные во всем мире (только не в России) версии гибели великого композитора.

Марио Корти очарован музыкой Сальери. “Большая часть музыки Сальери настолько же хороша, как и часть музыки Моцарта”, – утверждает он в своей книге. Десятки записей Сальери, появившиеся за последние годы на российском рынке, свидетельствуют об обратном: Сальери при своей замечательной одаренности писал “хорошо сделанную” музыку, рассчитанную на вкусы взыскательной публики. Но музыка не имеет права угождать вкусам – даже самым взыскательным. Музыка – материальное воплощение озарения. Это и доказал Моцарт.

"Первое сентября", №60, 2005

TUTTE LE STRADE PORTANO A DREIF

Самарский читатель – читатель особенный. Множество книжных магазинов, лотков и лавок, появившихся за последнее десятилетие, не изменили читательскую психологию. При сегодняшнем многообразии литературы немудрено отравиться словами, и пресытившись дешевыми бульварными романчиками, долго реанимировать себя чтением Чехова и Достоевского. Так бывает и со мной, когда я погружаюсь в самарские книжные развалы – будь то на книжном рынке, или в крупнейшем магазине города «Пиквике». Но в «Пиквике» у меня есть любимое место: отдел современной литературы. Здесь, среди прочих сочинений, почти скромно, можно сказать – неприметно, увидишь такие редкие для Самары книги Сергея Юрьенена, Игоря Померанцева, Дмитрия Савицкого, Дмитрия Волчека. Редкие – потому, что единицы моих земляков знают об этих авторах. Именно в магазине «Пиквик» впервые в нашем городе появилась интереснейшая книга Марио Корти «Дрейф». Этому событию сегодня посвящена рубрика «Проза». В Самаре «Дрейф» – редкость. Предположу, что в книжных магазинах города вы найдете экземпляров 30, не больше. Но и они, боюсь, уже раскуплены самарцами. Не опасаюсь, что «Дрейф» затерялся в самарском книжном океане. Могу засвидетельствовать, что мой экземпляр благополучно «зачитали» студенты филфака: взяли на денек, и… книга исчезла. Что опять же говорит, об интересности произведения: никчемным по содержанию книжкам это не грозит. Прежде, чем говорить о книге, несколько слов о ее авторе. Марио Корти: правозащитник, сотрудник радиостанции “Свобода”, позже долгое время возглавлявший Русскую службу «Либерти». «Дрейф» – первая книга Марио, вышедшая на русском языке. Главный герой книги – персонаж с «говорящим» именем Аграфандр (в буквальном переводе: утративший дар письма) сосуществует в нескольких мирах. Аграфандр живет в Москве, общается с диссидентами, скрывается от тайной полиции КГБ. Заметно, что Софья Власьевна (так диссиденты в СССР называли Советскую власть) – не нравится Аграфандру. Он создает мир собственных образов, в этот вымышленный мир, существующий в нейротрансмитторах его мозга, причудливо вплетаются реальные события. «Дрейф» – книга в книге. Претендующая на автобиографичность, проза Марио Корти наполнена волшебным ассоциативным рядом. Марио бережно относится к слову. Русская речь звучит в книге живо, наполняя объемностью строки, создавая причудливые, почти фольклорные образы. Одна цитата: «В пяти километрах отсюда - городок, в котором родился Диктатор. Распрощавшись, друзья сели в поезд и уехали. Слово "хуйхуй" не произносили, но оно было написано на их лицах». Говорят, каждый видит в книге что-то свое. Эта фраза – о слове, которое не произносилось, но было написано на лицах, у меня вдруг вызвало (не знаю, почему) ассоциацию с советским временем, когда на лавочках во дворах вели разговоры о жизни в стране, на лицах многих читался протест, а вместе с тем, вслух говорили совсем другое. Двойной стандарт, как у Галича: «Промолчи – попадешь в первачи»… Аграфандр тонко замечает, что «не все спокойно в Датском королевстве». Отсюда и фраза главного героя о невозможности ренессанса в России. Какой, позвольте, ренессанс? Тут собрались любители декадентства. Еще Федор Михайлович пытался разгадать загадку русской души. Но не смог… Хотя… Возможно, та девичья ладанка, из романа «Белые ночи», и есть наш, российский ренессанс? Не пронизанный римской утонченной античностью, а пропахший потом язычества? Может быть, вера в Бога – до самоистязания, до исступления в поклонах образу святителя – тоже уход в себя, поиск себя? И, может быть, этим объяснимо наблюдение Аграфандра о замкнутости русских людей? Читая «Дрейф», вместе с Аграфандром познаешь мир. Мимо тебя проходят Моцарт и Андреа Лукези, Джованни Баттиста Боэтти, Савонарола и Вольтер. Композиция книги необычна: ее можно читать, открыв с середины. В любом случае: основная связующая нить – Начинающий, или Аграфандр, присутствует с читателем во всех главах. Марио Корти - писатель, рассказывающий в книге с помощью тонких аллегорий (и исторических анекдотов) о реальной действительности. Автор книги, безусловно, является чудотворцем. Проецируя окружающую действительность в волшебную «матрицу», созданную в мыслях Аграфандра, он творит чудо - искусство. Читая «Дрейф», за каждым словом слышишь голос автора. До этого, не раз слушая Марио Корти на волнах Радио Свобода, теперь – за чтением книги, я ловил себя на мысли, что не просто читаю слова, а слышу голос автора. Магия обычных русских слов, собранных автором в предложения, в абзацы, в главы. «Дрейф» - как и следует из значения слова, движется в русскую словесность. Марио Корти – итальянец, но его знание тончайших нюансов русского языка потрясает. Так может обходиться со словом только человек, безгранично влюбленный в русскую речь, восхищающийся Львом Толстым и Лермонтовым, Гоголем и Некрасовым. «Дрейф» - как книга вымышленных миров. Знакомая реальность описывается через новые, незнакомые большинству читателей вещи и понятия. Потому, «книга-урок» – правильное сравнение. Читая «Дрейф», мы учимся. И снова цитирую книгу Марио Корти: «Дрейф существования уносил Начинающего с материка на материк, из страны в страну, из города в город, из языка в язык. И вот он уже не начинающий, хотя еще и не посвященный - каковым, возможно, не будет никогда". Аграфандр учит нас познавать, превращает в исследователей, которые могут в обыденном увидеть нечто фантастическое. Он Начинающий, но уже философ. И может быть это он – Вольтер, Моцарт, Казанова? Или это мы, узнающие себя в героях очерков? Видимо, об этом эпиграф «Дрейфа»: «Все люди едино суть у Бога». Все эпохи – и прошлые, и будущие, связывает дрейф. Дрейф времени, о котором, перефразирую известную итальянскую пословицу «Все дороги ведут в Рим», можно сказать: «Все дороги ведут в дрейф» – «Tutte le strade portano a dreif».

© Самара, 2000

SamaraArt.ru

"Дрейф" Марио Корти

Дмитрий Хмельницкий,

"Авантюристы - очаровательные люди. Их аура, круг интересов и поле деятельности шире, чем у обычных людей. В детстве к ним относятся как к ублюдкам".

Если бы я своими ушами не слышал выступление руководителя русской службы Радио "Свобода" Марио Корти в Берлине, то не поверил бы, что эта книга написана натуральным итальянцем, никогда долго не жившим в СССР. Написана на русском,, а не переведена. Вообще-то, комплименты типа "ах как Вы хорошо говорите на русском (немецком... и пр.) языке" всегда двусмысленны. Дескать, иностранец, а выражается понятно. Маленькая книжка Марио Корти "Дрейф" поразительна тем, что это замечательная русская литература.

"...иногда посторонний видит то, что посвященный, связанный правилами игры, обходит вниманием".

Тем не менее, книгу написал чужак. Это сказывается лишь в том, что она не вполне вписывается в литературный процесс. Сегодня модна самодостаточная игра с текстом и словами. Корти же ощущает вкус языка, так как это делали лет сто назад, когда язык был средством выразительности, а не целью. Это язык подчиненный ощущениям, а не наоборот. Таким языком пишется классическая литература.

"Что еще побудило меня сесть за компьютер? Попросили написать автобиографию. Я ограничился несколькими эпизодами из детства. Вообще, я не люблю автобиографический жанр. Кроме Казановы и Челлини - скучно. Как же поведать о себе так, чтоб было интересно? Очень просто - говорить в основном о другом".

Не сразу понимаешь, что этот сборник не связанных между собой новелл, отрывков, случайных справок, на самом деле вполне связная автобиография. Из нее просто убрано ненужное - даты, указания на точное время, место, имена, обстоятельства. Убрано то, что нужно для написания биографии, но не нужно для понимания самого человека.

"Я искал форму, позволяющую нащупывать далекие связи во времени и в пространстве, перепрыгивать из ситуации в ситуацию, показывать мир без границ - и временных, и географических, и культурных, дрейфовать без руля и ветрил, что не разрешено профессиональным историкам."

Книга насыщена людьми - реальными и мифическими. И событиям, тоже реальными и мифическими. Таинственный Проповедник, итальянский композитор при дворе Екатерины II Сарти, легендарный вождь чеченских повстанцев 18 века Ушурма, он же Шейх Мансур, который то ли был, то не был беглым итальянским бунтовщиком. Наум Коржавин и иезутский миссионер 16 века, известный в Китае под именем Ли Мадоу... Сам автор выступает в двух ипостасях - Начинающего и Аграфандра. Начинающий учится в духовном коллегиуме, влюбляется в музыку, девушек, русскую литературу...

"Среди ее героев ему были ближе старцы и крестьяне - как ему казалось истинные представители русского народа. Они говорили пословицами или евангельскими изречениями".

Аграфандр живет в Москве, убегает от кагэбэшников, спорит...

"Ренессанс в России не состоялся, так как не было исторической преемственной связи с греческой и римской античностью. Ренессанс возможен только в пределах бывшей римской империи, причем западной, говорил Аграфандр. Так оно и было".

Время персонажи, страны, цивилизации перетекают друг в друга, образуя необыкновенно реальную среду, лишенную воздушной перспективы. Расстояний нет ни между людьми, ни между временами. Ощущения и страсти довольно давно умерших людей переплетаются со страстями наших современников.

"...в отличие от Тосканы, гениев в Ломбардии особо не завелось. Их здесь даже не очень-то и ценят. С другой стороны, те скромные персонажи, которые прославили себя и Треццо, выглядели бы достойно и в любой другой стране".

Кажущийся хаос книги имеет четкую структуру. Это вообще не хаос, а внутренний мир одного очень образованного и очень насмешливого человека. "Не ангажированного", как говорили совсем недавно. "Не тусовочного", как говорят сейчас.

"Он пал ниц перед огромным пустым троном. Вряд ли в такое раннее время Сын Неба толстяк Ваньли, никем не видимый, наблюдал за ним. Он уже знал черты лица пришельца: ему показали портрет, исполненный придворным художником. Внимательно изучив картину, Сын Неба молвил с усмешкой: "Хуйхуй". В Срединном царстве этим словом было сказано все".

В книге нет фантазий, нет сочинительства. Просто автор, привыкший размышлять над историей, не может не ощущать ее непрерывности, единства человеческой природы, человеческих предрассудков, пороков и достоинств. Исторический персонаж, который занимает воображение, разрастается, становится близким, не менее понятным, чем современники. Даже если он понят неправильно. И не так важно, правильно ли он понят. Точнее, совсем неважно.

"Огромный вокзал в пустыне, повисший между небом и землей. Место так и называлось - Узел. В пяти километрах отсюда - городок, в котором родился Диктатор. Распрощавшись, друзья сели в поезд и уехали. Слово "хуйхуй" не произносили, но оно было написано на их лицах.

Память человека, имеющего воображение, с годами заполняется образами людей и событий, яркость которых зависит не от временной дистанции, а от того, насколько они ему самому интересны. "Дрейф" - автобиографическая книга человека, имеющего воображение. Или так - это биография воображения.

"Мамлюками назывались португальцы и метисы из района Сан-Паулу в Бразилии, которые время от времени совершали налеты на индейцев гуарани. Пленных продавали в рабство. Ну, а там, где другое Междуречье знают все, гурани - диалект курдского языка, а белые рабы-мамлюки в Египте были из тюрков, грузин, черкесов и других кавказских народов".

Авантюристы - очаровательные люди.

"Колокол" (Лондон), 2003, №№3-4

МАРИО КОРТИ. Дрейф, Вагриус, Москва, 2002

Это прецедент. Иностранец, пишущий по-русски да еще с таким знанием дела. Знание дела, в данном случае, заключается в исключительной дели-катности, с которой итальянец Корти рассказывает русским о русских. Он пальпирует русизм, Неаполь в Петербурге, вооруженных пророков, литур-гию, веру (а также танго, Филиппо Нери) и умудряется избежать всякого пафоса. Ни превосходных степеней, ни снисходительных интонаций. Все - с живейшей иронией и большой любовью. И ежели он пишет, что в русской литературе персонажи не работают и не ходят в сортир (в крайнем случае они где-то состоят на службе), а на следующей странице величает Пушкина самой значительной поэтической величиной, сообщая, что он подлинней всех Шиллеров, Шекспиров и Сервантесов вместе взятых, - это аттестации приятеля, а не судьи. А скорее даже близкого родственника, не лишенного чувства справедливости. Проза Корти свежа, очаровательна и, по выраже-нию Битова, борхезианска. Сам Корти, родившийся в итальянском захолу-стье, росший в Аргентине, учившийся в Миланской консерватории, рабо-тавший на заводе в Германии, трудившийся переводчиком в Турине, в по-сольстве Италии в России и занимавшийся правозащитной деятельностью в Москве, с 1995 года трудится директором русской службы "Радио Свобо-да". Живет в Праге. Тоже по-своему всечеловек. Из наших, стало быть. Если по Федору Михайловичу...

Площадь Свободы, 12 августа 2003, №112

Все, что вы хотели знать о творчестве, но боялись спросить

Андрей Громов

Итак, записывайте. Чтобы написать роман, необходимо... Впрочем, начнем с того, что желательно, а уж потом перейдем к тому, что необходимо. Желательно быть итальянцем, немцем или на худой конец испанцем. Можно, конечно, и американцем, но лучше не надо. Далее желательно иметь отношение к какому-либо западному фонду или западному же изданию, которое работает в России, а следовательно, кормит российских интеллигентов из тех, кто водит дружбу с издателями и пишет рецензии.

Теперь о необходимом. Пишите что хотите, можете просто с помощью функции «копировать-вставить» (для облегчения труда используйте клавиши Сtrl-C и Ctrl-V) переносить куски своих писем коллегам, жене, работодателю. Если есть ЖЖ – «живой журнал», (а вернее «дневник», live journal) модное интернет-увлечение: сайт, где люди разных возрастов и профессий пишут обо всем, что придет в голову – от размышленний о судьбах родины, до описания своего вчерашнего завтрака – то можно и его, причем, почти полностью. О футболе – так о футболе, о средневековье – сойдет и средневековье. Главное – после каждой фразы приписывать: «Так говорил Аграфандр». Одного этого достаточно, чтобы получилосьвысокохудожественное произведение. А если вы под каким-нибудь странным именем (Новичок, Трус, Балбес, Бывалый) введете в роман себя, вас назовут наследником Борхеса, Павича, Умберто Эко и будут писать о том, что в вашем романе все связано со всем и все перетекает во все – как в жизни. А еще необходимо что-то сказать про Россию. Все равно что, главное, чтобы читатель, взяв в руки книгу, понял, что вы не просто так по-русски пишите, нопроникли в глубины русской души. Да, чуть не забыл. Эпиграфы. Нужны эпиграфы – из умных книг на самых разных языках (клинопись, неисправная кодировка – высший шик). Корти, правда, почему-то очень мало воспользовался этим необходимым ингредиентом, но другим пусть это будет наукой: не жалейте времени для выискивания эпиграфов – в них залог успеха.

Марио Корти едва ли не первый иностранец, написавший роман на русском языке. Этим, собственно, достоинства его произведения и ограничиваются. Даже Андрей Битов, чрезвычайно расположенный к автору, в своем восторженном послесловии не нашел ничего другого, за что можно было бы похвалить творение маститого итальянца. Впрочем, рецепт, описанный выше, универсален, а потому все равно, на каком языке оно написано. Понять что-либо все равно нельзя, да и незачем. Не для того и писалось. В конце концов, глава русской службы «Радио Свобода» может себе позволить немного расслабиться. Не все же козни кровавого тоталитарного режима разоблачать.

Еженедельный журнал, №073, 10.6.2003

Путешествие к центру лабиринта

Галина Ермошина

Марио Корти - директор Русской службы "Радио Свобода", итальянец, написавший книгу на русском языке. Книга не переведена, а именно написана на русском. Для этого нужно как минимум уметь думать на том языке, на котором пишешь. "Я искал форму, позволяющую нащупывать далекие связи во времени и пространстве, перепрыгивать из ситуации в ситуацию, показывать мир без границ - и временных, и географических, и культурных, дрейфовать без руля и ветрил, что не разрешено профессиональным историкам".

Произведение искусства или литературы всегда было и будет сделанным, артефактом. У кого-то это получается лучше, у кого-то хуже, у кого-то торчат подпорки и просвечивает каркас, а у кого-то выходит гладкий монолит. И нельзя сказать, что одно хуже, а другое - лучше. Все дело в конкретной задаче, которую ставит перед собой конкретный художник. Задача в книге Марио Корти - прыгать с волны на волну, не сопротивляться течению, которое может унести в совершенно непредсказуемые места. Книга о языке, как о спокойной и уравновешенной стихии, которая управляет всем потоком жизни, направляет его, заставляет подчиниться. О русских словах, этимологии, заплывая в древность и выныривая на поверхность с комком ила в руках, рассчитывая найти в нем раковину, жемчужину, гвоздь, на худой конец, множество мелкой живности, за которой просто интересно наблюдать. В книге много попутного, уводящего в сторону, хотя в таком дрейфующем повествовании и не может быть главного направления, все зависит от воли ветра и течения. Параллельно дрейфующему сознанию начинает двигаться все вошедшее в сферу внимания.

Сюжетные линии расходятся как круги на воде и, достигая твердой поверхности, затухают, теряя информационную значимость, растворяясь до неразличимости зрением или слухом. Но важен не смысл слов, а их возникновение, проживание и умирание. Процесс, происходящий в слове не как в смысловой единице, а как в неопределенной знаковой системе, состоящей в родстве практически со всем. Восходя не к конкретному языку, а принимая в себя множество языковых атрибутов, присущих разнообразным лексическим образованиям. Так складывается надмировой смысл, все зависит от всего и, в конечном счете, - от малого. Так горная лавина, погребающая под собой огромный город, может сдвинуться с места от движения мельчайшего камешка.

По мысли персонажей книги, нет начинающегося или заканчивающегося, все есть лишь непрерывное продолжающееся в обе стороны прошлого и будущего. И особенно запутаны в этих переплетениях отношения слов. "Есть тексты, которые легче пишутся, чем читаются". Проследить развитие и ветвление текста Марио Корти сложно. С первого взгляда он кажется беспорядочным нагромождением, и не сразу начинаешь улавливать, что главное в этом хаосе - не упорядочение событий, а движение из одного события в другое. Причем, события возникают будто бы из ниоткуда - приходят из вращения водоворота времени, таяния ледников прошлого или распадения настоящего на два или больше параллельных и не смешиваемых потока. Собственно, это движение и есть смысл повествования, тяжело поддающийся и записи, и прочтению.

Автор предлагает открытую систему языка, связанную со всем и не связанную ничем. Не сопротивляться вторжению или агрессии чужого слова, а растворять его в себе и превращать его в себе подобное. "Русские вечно замыкаются. Ищут себя в себе. Знают ли они, что можно себя найти, отражаясь в чужих глазах?" Идеальный способ прочтения книги Марио Корти - чтение с любого места, в любой последовательности. Книга - как колода карт: можно менять местами главы и абзацы, книга не перестанет быть книгой, но это будет уже другая книга. Впрочем, для любого читателя она будет неизбежно другой, чем для ее автора. Книга и как особый язык, и как форма коммуникации. Пусть каждый понимает ее, как хочет, как сможет, как она ему позволит. Не последовательность, а оборванность, принципиальная незавершаемость, возможность для автора ускользнуть в промежуток между двумя событиями, пока читатель ждет объяснения и продолжения.

Это книга о языке, увиденном глазами иностранца. Наблюдателя? Участника процесса? Со стороны-то оно, конечно, виднее. Но в том-то и дело, что Корти смотрит не со стороны. Вхождение в язык, сопереживание, пристальное вглядывание, тактильный контакт со словом, проживание совместной жизни. Может быть, все дело в способе вхождения в язык - через попытку поймать за хвост не общий смысл, а звучание, родство по нисходящей линии с другими языками и переживание момента поиска? В языке нет и не может быть утраченного. Все возвращается в другом облике или в другом языке, не замещая собой исчезнувшее, а принимая его в себя, сливаясь и обогащаясь приращением смыслов. Слово хорошо тем, что не пугается столкновения с непонятным, неизвестным, незнакомым. Оно само неуловимо, не уловлено и находится в постоянном изменении. Оно тоже дрейфует по океану речи, подчиняясь только ветру и потоку, и кто может предсказать, к какому берегу какой неведомой Америки его принесет однажды, чтобы оно, ненадолго задержавшись, отправилось дальше.

Корти не управляет сюжетом, а отправляется за ним, куда приведет странствие - неизвестно. Цель - не открытие новых материков, а сам процесс общения, плавания, узнавания. Имя одного из персонажей - Аграфандр (аграфия - утрата способности писать). "Писать Аграфандр не умел. Он очень быстро думал. В его уме слова, фразы, предложения, абзацы формировались с невероятной быстротой и занимали свои места в последовательной текстовой конструкции. Но когда Аграфандр садился за пишущую машинку, он с трудом вспоминал первую задуманную фразу". Наличие "быстрого мозга" позволяет путешествующему со словом не останавливаться на скорости печатной машинки, а использовать скорость мысли как максимально возможную для сокращения расстояния до неведомого объекта. Пространство, наполненное реальностью, расположенной в мифе. Моцарт, Казанова, Проповедник, скрытые цитаты, глуховатый авторский голос. Здесь нет острых граней и режущих краев. Но это не означает отсутствия опасности. Скорее, это горная речка с порогами и перекатами, утягивающая за собой.

Книгу еще можно написать и так: "Если взять карту и с помощью карандаша соединить три точки, получится перевернутый равносторонний треугольник". Читатель может сам заняться поиском точек для соединения в треугольник книги. Причем треугольник у него вполне может оказаться пентаграммой, или тетраэдром, или вообще выйти за пределы листа. Все зависит от степени тренированности воображения и возможности игнорирования событий, чтобы сдвинуться с плоского поиска трех опорных точек реальности.

Но иногда автору не хватает чувства меры, и книга становится собранием отдельных отрывочных сведений о большом количестве событий и фактов, которые не складываются ни в мозаику, ни в калейдоскоп, ни в какую-то другую, пусть временную, но цельность. Возникает ощущение искусственности, сделанности, нарочитой заданности ситуации; разнообразия, созданного насильственным образом. Как если бы к двум разбитым кувшинам нарочно присоединили несколько осколков третьего, неотличимого по цвету и фактуре, но - чужого, не из того времени, украденного либо фальсифицированного. Попытки принуждения или приручения речевого дрейфа дорого обходятся и персонажам, и автору, и читателю. Язык - штука своевольная, его невозможно заставить совершать поступки, он немедленно начинает мстить. Иногда скрупулезная размеренность Корти в поиске корневых смыслов слова или использование пространства с целью однозначного расположения на местности напоминает словарные энциклопедические статьи с их фактографической точностью, краткостью и скучностью ввиду их чрезвычайной полезности. Тексту, несмотря на его намеренную или ненамеренную случайность, недостает небрежности и легкомыслия внутри фразы. Не хватает неправильности и аграмматичности, некоторой несерьезности, игры. Это похоже на жонглирование, где вместо воздушных летающих предметов используются чугунные гири. Это поражает, но не восхищает. Недостает ощущения легкости, ажурности, состояния зависания в воздухе, потери опоры. Земля слишком притягивает, и даже наличие крыльев не всегда позволяет взлететь. Дрейф ограничен только водной поверхностью. Менее плотная и менее предсказуемая воздушная среда остается пока еще недостижимой. Повествование заставляет себя вернуться в плоскость листа - попытки вырваться в третье, а тем более в четвертое измерение не удались. Бумажные фигурки в плоской бумажной стране, горизонталь, растянутая в бесконечность.

Иногда возникает ощущение лабиринта, в котором невозможно заблудиться, но, тем не менее, нужно пройти его так, чтобы не пропустить ни одного ответвления, ни одного тупика, провести непрерывную меловую черту от окраины к центру, где, возможно, и отыщешь ключевое слово этого кроссворда Марио Корти под названием "Дрейф". И возможно, этим словом станет "ответственность" - перед литературой, перед языком, неважно каким - русским, итальянским, вообще языком. Возможно, другой читатель, пришедший к центру другой дорогой, обнаружит там другое слово или не обнаружит вообще ничего. И он тоже будет прав, потому что это - его путь и его язык. "Дрейф существования уносил Начинающего с материка на материк, из страны в страну, из города в город, из языка в язык. И вот уже он не начинающий, хотя еще и не посвященный - каковым, возможно, не будет никогда".

"Знамя" 2003, №5

Голосовые связки Марио Корти. Дрейф. - М.: Вагриус, 2002; Игорь Померанцев. Радио "С". - М.: МК-Периодика, 2002.

Дмитрий Бавильский

...

2. Новый футбол

Если Игорь Померанцев играет в "открытую", не скрывая, как возникла его книга, сборник Марио Корти пытается бежать родовой радиотравмы, выда-вая себя за сугубо литературный текст. И, надо сказать, это ему удается: ра-диопроисхождение "Сдвига" проявляется лишь на уровне композиции, о ко-торой - чуть ниже.

Марио Корти - итальянский радиожурналист. В предисловии Андрея Битова мы узнаем о том, что "Дрейф" - одна из первых западных книг, изначально написанных по-русски. Самое интересное, что текст Корти - хорошая, каче-ственная проза.

"Дрейф" состоит из маленьких главок. Поскольку жанр книги нигде не обо-значен, читатель сам определяет, что перед ним - сборник новелл или же роман-эссе. Хочется думать, что роман, потому что все тексты пронизывают одни и те же темы и лейтмотивы: языки и истории из жизни разных народов, сплетающиеся в затейливые узоры, интеллектуальные игры на свежем воз-духе и в закрытых помещениях, музыка и литература как формы самопозна-ния.

Первая ассоциация, которая приходит в голову, - экономная эссеистика Борхеса. Корти высыпает из короба своего журналистского опыта десятки источников, имен и отсылок. Многие из них таинственны и эзотеричны, сложно понять, придуманы они автором или выкопаны им на торных тропах культурных автономий.

Однако внимательное читатель постепенно замечает: приключения идей связывают разрозненные новеллы в некое единое целое. Прямой сюжет здесь выискать сложно, единство возникает на уровне ассоциаций и подвод-ных течений.

Конечно, связку новелл из "Дрейфа" можно читать вразнобой, выборочно. Однако же именно последовательное чтение сборника, от начала к концу, позволяет найти в книге иное, дополнительное качество. И это тоже аргу-мент в пользу того, что "Дрейф" - интеллектуальный роман, где главные ге-рои и приключения лежат в сфере умозрительного.

Есть в "Дрейфе" и другой способ объединения разнонаправленных эссеев в хоровод цикла: несколько сквозных персонажей, впрочем, обозначенных весьма условно - без углубленных психологических характеристик. Тем не менее, они тоже движутся, параллельно тексту, дрейфуют в сторону боль-шей (в сравнении с исходной точкой - началом книги) интеллектуальной изощренности. Персонажи эти словно бы учатся тому, что слова в простоте сказать уже невозможно, что в культуре ничего не бывает случайно.

И тут возникает новая ассоциация - с великими романами Германа Гессе: вспоминаем "Игру в бисер", держим в уме "Паломники в Страну Востока". Тем более что самые важные интересы Корти развиваются именно в этом направлении, дрейфуя с запада на восток, например, в Россию.

Одной из самых важных (универсальных) метафор современной культуры для Корти оказывается игра в футбол, которую он сравнивает с шахматами (не в пользу шахмат): "Общими в теории обеих игр вляются такие понятия: захват пространства, овладение центром, использование открытых линий, вертикалей и диагоналей, достижение перевеса, позиционная игра, инициа-тива. Вариант в шахматах соответствует схеме в футболе. Опередить противника на один ход - выиграть темп - вполне футбольный прием".

Футбол важнее шахмат в силу своей большей натуральности, природности. Телесности, наконец. Потому как для Корти культура важна как способ об-щения, как сугубо частная практика. Как конкретность отношений тел и дел. Отсюда и возникает обилие имен и названий, биографических и библиогра-фических источников.

Помимо фиксации важной для автора разницы футбола и шахмат, интерес к коллективным играм оказывается автоописанием творческого метода самого Корти, его культурологических композиций.

"Кто сказал, что надо обязательно покрывать все поле? - вопрошал Агра-фандр. Разнообразие культур, языков, архитектурных форм, климатиче-ских условий, природы нарастает по мере сжатия пространства, тре-бующего высокого уровня организованности. А в футболе, при сужении пространства, растет количество комбинационных возможностей и ост-рых ситуаций".

Вторая любимая тема Корти - музыка, знак божественного присутствия, не-видимая, незримая интенция, связывающая времена и народы. Музыка, как и футбол, понятна вне языка, поэтому с помощью музыки и возможны са-мые увлекательные, самые захватывающие путешествия и приключения. "Дрейф" и построен как симфонический опус с постоянно всплывающими и пересекающимися мелодиями, отсылками, кругами вечного возвращения. Не цикл, но сюита, в которой внутренне напряжение нагнетается от текста к тексту, от периода к периоду, чтобы затем найти необходимое разрешение в коде.

Одним из самых важных делателей культуры для Корти оказывается италь-янский композитор Сарти, всю жизнь дрейфовавший в сторону России и сумевший воплотиться именно здесь, к востоку от родины. Так получается, что чужестранец оказывается тем простодушным Посторонним (если вспомнить героя Вольтера), который, в силу изначальной чуждости, спосо-бен идеально воплотить дух и чувства своего нового места жизни. Работая в Италии, Сарти "так сказать, итальянизировал русскую церковную музыку. Сарти был куда более восприимчив к русскому народному творчеству. Он доказывал это, как пишет французский музыковед, комментрирующий "Русскую ораторию", "своеобразным речитативом хора, характерным ис-пользованием меланхолических минорных тональностей и динамических ва-риаций, столь типичных для славянской музыки. Он ничего не заимствует из русской церковной музыки, но ему удастся воссоздать ее атмосферу техническими средствами классической итальянской музыки..."

Игорь Померанцев прав: поэзия и радио существуют в воздухе. Это их и объединяет. "Музыка над нами", о которой писал Мандельштам, вполне может сойти за радиоволну, а Корти и Померанцев - за оркестрантов, солис-тов невидимого оркестра, чьи партитуры теперь читаются на одном дыха-нии.

Катахреза # 23, 21 ноября 2002

К НОВОМУ МАТЕРИКУ. Когда итальянец пишет по-русски

Анатолий Курчаткин

Есть книги, смысл и значение которых много больше их содержания. Текст которых - абсолютно независимо от авторской воли - имеет внутри себя знаки, расширяющие его, поднимающие над самим собой - выводящие его за пределы смыслов, вложенных в него автором. Такое случается, когда автор попадает в самый нерв времени - и боль от этого попадания передергивает все тело общества. Самый наглядный и хрестоматийный пример тому - "Что делать" Чернышевского. Такое случается при необыкновенной новизне жизненного материала или героя (опять же хре-стоматийный пример - "Отцы и дети" Тургенева, а в более близкое время - совершенно ничтожное сочинение В. Кунина "Интердевочка"). И наконец, это случай эстетической новизны - удачного обновления собственно худо-жественного языка, способов видения мира и разговора о нем, то высокое косноязычие, которое оказывается полнозвучнее и выразительнее прежней ясной и внятной речи.

Книга прозы Марио Корти "Дрейф", на мой взгляд, принадлежит к тем со-чинениям, которые, не отвечая ни одному из вышеперечисленных условий, вместе с тем знаковы и сущностны, так сказать, в индивидуальном порядке, в силу своих личных, специфических особенностей. Причем "Дрейф" знаков и сущностен именно для нашей, отечественной словесности, а более всего для той ее ветви, которая числит себя по разряду постмодернистской, по-стборхесианской - постлитературной, одним словом. Итальянец по рожде-нию, аргентинец по годам становления личности (детство, отрочество), гастарбайтер в Германии в молодые годы, а после студент Миланской кон-серватории, экскурсовод, переводчик в итальянском посольстве в Москве, издатель и правозащитник, сотрудник радиостанции "Свобода", а последние годы и шеф ее Русской службы - во всех смыслах человек западной, никак не русской культуры - Марио Корти вдруг написал художественное иссле-дование души, намагниченной, как он сам определяет, "русизмом", написал не на родном итальянском, а на русском языке (на замечательном, живом, пластичном языке, предоставляющем автору полную свободу обращения со своими воспоминаниями, мыслями, чувствами, потребностями изображе-ния), став таким образом русским писателем.

Уже одно это уникальное обстоятельство, что иностранец написал книгу прозы на русском, делает ее событием. Но М. Корти невольно написал еще и книгу-урок, книгу-наставление для адептов постмодернистского чувствова-ния мира. По содержанию его "Дрейф" - это попытка "разборки" со своей биографией, равно духовной и физической, по форме же - попытка преодо-ления биографического жанра, когда герой двоится и троится: то вот он сам "я", то видит себя со стороны в облике Начинающего, то вообще фантазий-но воплощается в образы близких его исканиям и размышлениям историче-ских лиц, проживая их жизнь и разделяя их судьбу, но в то же время не рас-творяясь в них. Причем - и это самое главное - его духовная биография важна для автора, пожалуй, поболее, чем физическая, и оттого добрая поло-вина книги - это различные исторические сведения, имевшие в тот или иной период жизни автора важное значение для него, филологические, а частично и философские изыскания, оказавшие на него существенное влияние. В текст книги пробирается и Казанова с расшифровкой своего титула "шева-лье де Сенгаль" как анограммы, означающей "генитальные части", тут и умерший в Южной Америке в возрасте 38 лет итальянский композитор на-чала XVIII века Циполи, и легендарный Ушурма Шейх Мансур, воевавший на Кавказе против России во времена царствования Екатерины Великой и бывший по рождению будто бы итальянцем Диовани-Батиста Боэтти, и еще десятки и десятки других исторических личностей. Острым, перечного вку-са откровением будут для читателя сведения о возникновении танго, о по-лифонических корнях этого слова и, наконец, о том, что знаменитая блатная песня "На Дерибасовской" (музыка, разумеется), появившаяся в России в годы НЭПа, - это не что иное, как знаменитое аргентинское танго "El choclo" - "Початок", дебютировавшее в Буэнос-Айресе еще в 1903 году. Ря-дом же с этой россыпью подчас совершенно разнородных сведений, скреп-ленных единством переживаний героя, - прямые, непосредственные раз-мышления автора о мировой и русской культуре, о религии, о Христе и апо-столах, о человеческой природе и снова о культуре, причем преимущест-венно русской, причем преимущественно той ее составной части, что назы-вается русская литература: "Начинающий влюбился в русскую литературу с первого взгляда. Среди ее героев ему были ближе старцы и крестьяне - как ему казалось, истинные представители русского народа. Они говорили по-словицами или евангельскими изречениями. И воплощали его собственные идеалы правды и справедливости. Начинающему нравились уменьшитель-но-ласкательные слова вроде "голубушка", "батюшка", "матушка", которые так мило и странно звучали для его уха". Его привлекала в русской речи возможность образовывать уменьшительные из наречий - "туточки", "та-мочки", которые так легко переводятся на испанский язык: "acacito", "allacito".

Привлекала красота русского православного обряда. С ним произошло то же самое, что в легенде о посланниках Киевского князя Владимира в Царьгра-де. Во время службы в храме Айя-София им казалось, что они пребывают в раю".

Создавая свой "постлитературный" текст, будучи постмодернистом по всей своей сути, М. Корти в то же время, в отличие от всех других наших рос-сийских постмодернистов, рассматривает свой текст не как игру, не как уп-ражнение для рук на развалинах великого храма, а как созидание нового храма, он пишет всерьез, на разрыв аорты, хотя, как и следует постмодерни-сту, с холодноватой отстраненностью и от самого себя, героя, и от своих пе-реживаний, и от объектов интеллектуального наблюдения. Но из этой прозы не вынута душа; эта проза естественна, как естественно присутствие души в человеческом теле; эта проза не придумана, не расчислена, а исторгнута из глубины души - отчего душа в ней и сохранена.

Благодаря этой сохраненной душе книга М. Корти и оказывается книгой-уроком. Хотя, конечно же, никакого урока М. Корти никому и ни с какой целью преподносить не хотел. Он просто хотел разобраться с собой. Не слу-чайно же книга называется "Дрейф". Из западной культуры - в русскую, из варяг в греки, где по воде, где по суху волоком, а главное, необъяснимо по-чему. На поверхности - никаких причин, которые могли бы внятно сказать о причинах дрейфа. Похоже, автор их сам не видит и не чувствует. Тут не в любви дело - дрейфуя в сторону материка русской культуры, М. Корти ос-тается абсолютно западным человеком, он не изживает из себя западную закваску, наоборот, она из него невытравливаема; тут в полном смысле сло-ва рок, судьба - некая сила, неподвластная самому писателю: вот взяла за шкирку и потащила.

Прочтя "Дрейф", не поймешь, почему М. Корти стал русским писателем - мотивы рока познать не дано никому, и автор, пытаясь разобраться со своей биографией, не в состоянии ответить на этот вопрос. Но читая эту книгу, словно пройдешь по мостику, перекинутому между западной и русской культурами. Мостику очень личностному, хлипкому и необычайно крепко-му одновременно, непомерно узенькому и неохватно глазом широкому, без-граничному. Безграничному до того, что границы, где кончается одна куль-тура и начинается другая, как ни старайся, не разглядишь. Может быть, именно в этом - провести читателя по такому мостику - и состояла задача автора. Недаром же книге предпослан эпиграф: "Все люди едино суть у Бога - и татарове, и немци, и прочие языци. Феодосий Косой".

Литературная газета, №35 (5890) 28 августа - 3 сентября 2002

Рассказы вечного Начинающего

Директор Русской службы "Свободы" упражняется в магическом реализме

Дмитрий Бабич

В своих передачах директор Русской службы радио "Свобода" Марио Корти любит рассказывать о "безродных космополитах". Его интересуют не чисто русские и не чисто итальянские персонажи, а люди, волей судеб оказавшиеся на стыке эпох, стран и культур. Такие, как Джакомо Казанова, которому был посвящен цикл передач "Свободы" "Европейская судьба". Итальянский авантюрист, французский придворный, петербургский любовник в одном лице. И не разберешься уже, кто он на самом деле по национальности. Так же, как и сам Марио Корти, родившийся в Италии, выросший в Аргентине, живущий в Праге, а всей судьбой своей связанный с Россией. Друг диссидентов и особый объект разработки для КГБ, бесконечно тоскующий вместе с Европой по ее "блудной половине", периодически скрывающейся под российскими политическими сугробами.

И вот результат многолетней работы - книга Марио Корти "Дрейф", изданная "Вагриусом". Это бесконечная коллекция безродных космополитов, одним из которых является и автор, выведенный под именем Начинающего. Итальянские композиторы в Петербурге екатерининских времен и русские авантюристы в Италии, страстные католические проповедники в России и православные мистики в Европе... Автобиография и мистический реализм, скрупулезное историческое исследование и размышления в сослагательном наклонении - все сплелось в этой книге, напоминающей то романы Милорада Павича, то изящные импровизации Умберто Эко, а то и простой отчет о работе радио "Свобода". Главная мысль - в мире нет ничего случайного и отдельного. Все связано - страны, культуры, эпохи. И слава Богу.

Московские новости

Культур-мультур. Итальянцы посягают на русскую литературу

Константин Ромин для Ведомостей

Книга "Дрейф" - исполненная на чистейшем русском языке ария заморского гостя, сочинение Марио Корти, итальянца, проживающего в Праге на деньги и по поручению заокеанских спонсоров. Писатель - директор Русской службы "Радио Свобода", человек энциклопедических познаний, правозащитник, с пеной у рта отстаивающий интересы диссидентов, чеченских сепаратистов и прочих жертв авторитарного режима.

Ладный и стройный, в 25 главок, роман-собор новейшего Аристотеля Фиораванти не является стопроцентным вымыслом, хотя и к жанру нон-фикшн его тоже не отнесешь. Это что-то вроде развернутого эссе-размышления (к сожалению, выражение "развернутое бла-бла-бла" не является корректным термином, поэтому мы не можем использовать его) о метафизических нитях, связывающих несколько культур - русскую, европейскую, китайскую. "Я искал форму, позволяющую нащупывать далекие связи во времени и пространстве, перепрыгивать из ситуации в ситуацию, показывать мир без границ - и временных, и географических, и культурных, дрейфовать без руля и ветрил, что не разрешено профессиональным историкам", - пишет автор интеллектуальной арабески. Корти - логофаг: он заворожен алфавитами, этимологиями, каламбурами; его текстуальное тело дрейфует в экстерриториальных водах языковых соответствий (порой предположения Корти-лингвиста так смелы, что вернее было бы назвать его текст не "Дрейф", а "Серф"). Эссе объединены общим героем - условным, картонным, но героем. Его, альтер-эго автора, зовут то Аграфандр (ритуальный жест скромности: "человек, не умеющий писать"), то Начинающий (имя, регистрирующее статус автора в русской культуре).

Сюжет этого в высшей степени экуменического сочинения ослаблен; "Дрейф" напоминает гобелен, густо затканный разного рода хитроумно комбинированными повествовательными фрагментами - статичными совершенно. Вот выисканные невесть в каких ЦГАДА исторические анекдоты, вот остроумные замечания о семиотике бытового поведения в России и Италии, вот жесткая полемика с Лихачевым о Средних веках, вот детские и юношеские воспоминания, вот байки о пламенных диссидентах70-х, вот рассуждения о футболе. .. Чего только нет в этом изящно оформленном романе (пролонгированном, отметим, очень благожелательным послесловием Андрея Битова, в котором тот щедро именует Корти "первым иностранцем, пишущим по-русски").

Сочиняющий русские романы итальянец Марио Корти - живой оксюморон, еще более достойный не то Книги рекордов Гиннесса, не то Кунсткамеры, чем гоголевский иностранец Федоров. Надо сказать, обычно если иностранные граждане и упражняются в сочинении текстов на русском языке, то их отчего-то все больше тянет в скабрезные, освященные тенью Баркова жанры. Корти отошел от этой традиции, не сдрейфил - и написал замечательный роман.

Ведомости, 20 июня 2002

English version

Drift is less a book than the purest of Russian arias performed by an Italian living in Prague at the expense and on behalf of his sponsors from beyond the seas. The writer, Mario Corti, Director of Radio Liberty's Russian Service, armed with an encyclopedic breadth of knowledge, is an advocate of human rights who passion-ately defends the interests of dissidents, Chechen separatists and other victims of an authoritarian regime.

Handsome and well-designed, this 25-chapter cathedral-novel by a modern day

Aristotle Fioravanti is neither pure invention nor, on the other hand, is it exactly non-fiction, either. It is a kind of "unfolding" essay-meditation (unfortunately, the expression "unfolding blah-blah-blah" would not be correct here, so we shall not use it) about metaphysical threads connecting several cultures, those of Russia, Europe, China, etc. "I was looking for a form," says the author of this intellectual arabesque, "that would allow me to discern distant connections and interrelation-ships in time and space, to leap from situation to situation, to show a world that has no borders or frontiers, whether temporal, geographic or cultural, to allow myself to drift without sail or rudder -- something forbidden to professional histo-rians." Corti is a "logophag" -- a word-eater. He is mesmerized by alphabets, ety-mologies and puns. His textual body drifts in the extraterritorial waters of linguis-tic correspondences (at times, the assumptions of Corti the linguist are so daring that one wonders whether this book would not have been more aptly called Surf). All of the essays share a common unifying hero: a conventional, cardboard hero, but a hero nonetheless. He is the author's alter ego, sometimes called Agraphander (a ritual gesture of modesty -- "the man who cannot write"), sometimes The Be-ginner (a name indicating the author's status in Russian culture).

The plot of this extremely ecumenical work tends to saunter along. "Drift" re-minds us of a Gobelin tapestry of densely interwoven, cunningly wrought narrative fragments that are yet absolutely static. Here you'll come across historical anecdotes found in who knows what archives, witty remarks on the semiotics of everyday life and human behavior in Russia and Italy, a harsh polemic with Likhachev about the Middle Ages, reminiscences of childhood and youth, tales about ardent dissidents of the 1970's, observations on soccer... This work brims with exquisite details and fine touches. It concludes with an afterword by Andrei Bitov, who generously calls Corti "the first foreigner to write in Russian".

As a writer of novels in Russian, the Italian Mario Corti is indeed an oxymoron. He may well deserve a place of honor in The Guinness Book of World Records or in St. Petersburg's Kunstkamera even more so than Gogol's foreigner Fedorov. It must be said that, as a rule, foreigners who seek to demonstrate their literary talent in Russian usually resort to scabrous genres reminiscent of Barkov's shadow. Corti has placed a distance between himself and them and yet he has not drifted off -- and by doing so he has written a truly splendid novel.

Итальянец в России. Марио Корти. Дрейф. М.: Вагриус

Юлия Рахаева

Андрей Битов пишет: "Итальянцу Марио Корти принадлежит великая честь начать писать по-русски". Вот несколько цитат, которые сделали бы честь и русскому: "Нет английской души у англичан, испанский народ не богоносец, нет французского страдальца, нет итальянского всеединства". Еще: "Есть задачи поважнее, чем поиск самого себя". И такая. "Русская революционерка, Липа бежала из сибирской ссылки. Кафьеро вступил с ней в фиктивный брак, чтобьы она могла получить паспорт, после чего они и расстались. Липа забрала из сумасшедшего дома обезумевшего Кафьеро и нянчилась с ним до конца его дней. Липа ли это?" Если коротко, то зта книга о русизме и взгляде на него итальянца, директора Русской службы радио "Свобода", живущего, естественно, в Праге - со стороны. Почти со стороны.

Известия, 17 июня 2002

Дрейф сквозь пространство и время. Марио Корти. "Дрейф". М., "Вагриус", 2002

Татьяна Вольтская

Когда я сказала автору "Дрейфа", что его книга слегка напоминает мне "Хазарский словарь" Милорада Павича, автор знтузиазма не выразил. Где-то там, на другом конце провода, в Праге, мне явственно увиделось, как он скептически пожимает плечами.

Между тем на обложке книги Марио Корти силуэт итальянского собора сливается с расплывчатыми контурами китайского храма, в свою очередь плавно переходящего в древнерусскую икону. А буквы слова "Дрейф" хотя и косят под славянскую вязь, но связаны между собою непрочно: колышутся и подпрыгивают друг над дружкой, словно боятся, чтобы какой-нибудь наивный читатель не прозевал анаграммы "Дрейф -Фрейд".

Дочитав книгу до конца, анаграммы не заметить трудно, как и того обстоятельства, что маленькие, разрозненные на первый взгляд фрагменты, из которых состоит текст, имеют некнй невнднмый центр притяжения, некий магнит, заставляющий их выстранваться кругами, как железные опилки в школьном опыте. Здесь нет и иамека на подражание Павичу - просто угол зрения, наверное, похож. Есть для всех зтих главок, для всех зтих хаотично разбросанных абзацев единая точка, на которую они смотрят, куда они устремленьї - может быть, по закону обратной перспективы, может быть, по принципу отражений, множащихся в бесчисленных зеркалах: зта точка - личность автора.

У лирического героя книги (да простится мне использование термина, принятого для разбора стихов, а не прозы) несколько имен. Одно из них, мне самое симпатичное - Начинающий. Начинающий - чаще всего ребенок или подросток - дрейфует в потоке текста, то неожиданно появляясь, то скрываясь за спинами других персонажей. Вот он обнаруживает в католическом коллегиуме потрепанный словарь. "Особенность словаря состояла в том, что на страницах, вводящих очередную букву латинского алфавита, давалась одновременно соответствующая буква из других алфавитов - древнееврейского, арабского, финикийского, греческого, готического..., а также русской кириллицы. Таким образом Начинающий впервые познакомился с русскими буквами, а когда гораздо позже приступил к изучению зтого языка, в первый же день освоил весь алфавит". Дальше рассказывается о том, как Начинающий вместо подготовки к урокам изобретает новые алфавиты и сложные шифры, задумывается "над сокровенным значением слов и их сочетаний".

Герой книги - буквы. "Буквы как кирпичи мироздания. И высочайший гений не прибавит ни единой мысли к тем, что алфавит сам таит в избытке".

Герой книги - люди, но тоже как бы составленные из букв, и в зтом заключен глубокий смысл, потому что "в высоком таинстве и низкой прозе рождения все люди равны, как буквы алфавита, и никакие гордые титули сами по себе не в силах кого-либо возвысить".

Дрейфует в тексте Моцарт, о котором мы узнаєм многое, чего, быть может, предпочли бы не знать, не разрушая милый сердцу миф. Рядом с Моцартом проплывает другой образ - малоизвестного итальянского композитора Андреа Лукези, которому автор откровенно симпатизирует. Точнее, не столько самому Лукези, сколько правде о происхождении некоторых музыкальных произведений, брезжущей в потрепанных оригиналах старинных партитур с заклеенными или зачеркнутыми подписями авторов. Из-за Лукези вьшыривает Казанова, которому автор всегда улыбается, замечая, что авантюристы - очаровательные люди. За Казановой маячит некий Проповедник, а из-за его спины снова появляется Начинающий.

Вот он стоит по стойке "смирно" в коллегиуме, наказанный: днем - во время перемен, а потом с восьми вечера до трех ночи, и так три месяца подряд. Вот он пытается стать композитором. Вот проникается красотой православного церковного обряда. А вот мы видим его уже в Москве времен застоя, общающегося с диссидентами и переправляющего их сочинения на Запад. Впрочем, здесь Начинающий выступает уже под именем Аграфандр. Аграфандр и выпрыгивает в окно, когда чекисты приходят в квартиру с обыском. В известных кругах зтот прыжок превратился в известную легенду - и над нею автор тоже слегка посмеивается, как над любой другой. Но ведь и легенда - часть нашего сознания, а значит, часть реальности...

Впрочем, что есть реальность? И зачем пишутся книги? Тем более когда автор подчеркнуто называет себя Аграфандром. "Я искал, - обьясняет Марио Корти в одной из первых глав, - форму, позволяющую нащупывать далекие связи во времени и пространстве, перепрыгивать из ситуации в ситуацию, показывать мир без границ - и временных, и географических, и культурних, дрейфовать без руля и ветрил, что не разрешено профессиональным историкам".

Именно такой дрейф и получился. Мне, признаться, милы те самые границы, которых здесь нет, но, с другой стороны, как еще показать, что мир един? Тем более что хотя руля и ветрил у "Дрейфа" действительно нет, но зато єсть верный ориентир - человеческое начало, обаятельный образ Начинающего - ребенка, не желающего идти в гости в пиджаке без пуговицы, подростка, завороженного магией слов, юноши, увлеченного музыкой, автора, отдающегося чужому - русскому - языку, как родному.

О Марио Корти, итальянце, пишущем по-русски, написал в своем послесловии Андрей Битов, поэтому мне нет нужды останавливаться на зтом феномене. "Дрейф", без сомнения, написан изящно и легко, хотя само по себе писание на чужом языке требует известной смелости. Не меньшая смелость, на мой взгляд, - взять и назвать себя Начинающим. По-моему, зто не столько авторская скромность, сколько житейская мудрость: в самом деле, разве, рождаясь и умирая, любя и разочаровываясь, засыпая и просыпаясь, мы каждый раз не начинаем сначала? Разве, пройдя до конца один путь, мьi каждый раз не оказываемся перед новым?

"Русская мысль", Париж, N 4413, 13 июня 2002 г.

Марно Корти. Дреиф. Москва, Вагриус, 2002.

Петр Градский

Эта книжка неким образом перекликается с предыдущей, хотя и принадлежит совсем к другому жанру. Зто изящная проза, причем написана она - что удивительно - итальянцем на русском языке. Перекличка же вот в чем: Марио Корти является директором Русской службы Радио Свобода, а уж о связях этого радио с ЦРУ еще в советское время были написаны горы статей и книг. "Дрейф" - --это 25 легко написанных очерков, и исторических, и современных. В первы.х чувствуется оглядка на великого аргентинца Борхеса, во вторых присутствуюг некоторые отзвуки профессии автора. Не случайно же возникает среди героев чеченский позт, чья книга конфискована российской таможней! Впрочем, нишет авгор и о вполне неполитических личностях - композиторах Паизиелло й Араия, услаждавших слух петербургского двора в XVIII столетии, о нынешних писателях Войновиче и Коржавине, а также о неких Аграфандре и Начинающем.

Санкт-Петербургские ведомости, 7 июня 2002

Супер Марио. Корти М. Дрейф. - М.: ВАГРИУС, 2002. - 190 с.

Ольга Самарцева

В литературе, особенно в русской, всегда были так называемые "вечные вопросы", на которые сама литература и пыталась отвечать. Так уж у нас повелось, по в конце таких текстов никогда не стояла точка, всегда многоточие. В последнее время литература делится на две части. Одна, безбрежная, задает не вечные, а очень простые вопросьы типа: "Кто убил (украл)?", или "Любит - не любит?" Вторая, тоже немалочисленная, вообще состоит из одних многоточий, вопросов не задает, ответов не содержит и к реальной жизни имеет отношение трижды опосредованное. Опосредованное потому, что его питательная среда -разного рода знаки: литература, музыка, история и прочие искусства, вдохновляемые музами. А все зто, как учил нас тов. Чернышевский, суррогат. Плавание по зтому морю суррогага и єсть книга итальянца Марио Корти. Призвание такой литературы - вызывать приступы ассоциаций и рассуждений по поводу зтих ассоциаций. Первый такой приступ мы можем ощутить, еще не читая книги - зто послесловие Андрея Битова. По содержанию зто рассуждение про то, что Марио - первый иностранец, написавший художественную прозу но-русски. Про то, как хорош, но неуловим русский язык, как успешно справлялись многие русские писатели с писанием на иностранньїх языках и про "борхезианство" Марио Корти. Все то же плавание в море суррогата и составляет борхезианство, правда, такое плавание должно быть естественным, зто море должно быть родной стихией, в которой не надо надевать маску, учиться дышать и выравнивать давление.

В самом деле, гекст Марио Корти абсолютно естественен. Он ни на минуту не задумывается о восприятии его книги, зто не книга для читателя, зто книга для писателя. Как признается сам автор, у него нет "дара руки", то есть он тяжело пишет, но когда читаешь, создается впечатление, что писал Корти как раз легко, а вот вам приходится попотеть, чтобы разобраться в его тексте. Но надо быть проще, не надо разбираться, надо ассоциировать.

Вот к нримеру: первая глава называется "Слова". Ну, как тут не выскочить ассоциациям: божественное "В начале было слово", а можно и детсадовское "Первое слово дороже второго". А первое слово в тексте Марио - естественно, название - "Дрейф". Поскольку в своей книге Корти постоянно дает переводы слов или обьясняет их происхождение, вам тоже хочется точно определить значение слова, положенного в название книги. Так вот, слово "дрейф" употребляется в разных случаях с разными оттенками значення, но общее у них одно: зто медленное движение чего-либо под влиянием внешних воздействий. Слово, между прочим, голландское. Ассоциируем дальше: дрейф чаще всего бывает в море-океане. В связи с голландским происхождением возникает образ "Летучего голландца", в литературном море зто может быть какой-нибудь "Пьяный корабль" Артюра Рембо, от Рембо можно сдрейфовать куда угодно в меру своей испорченности.

Наш автор, Супер Марио, дает простор для любых ассоциаций на любые темы, потому что его самого куда только течением не сносило. Самая на данный момент актуальная тема -футбол, и тут автора так неплохо занесло, такая тут лирика на почве обожания! Футбол здесь - чуть ли не пик в развитии человеческой цивилизации: "Считая, что возможности традиционных шахмат исчерпаны, шахматисты изобретают все новые и новые формы - с цилиндрическими досками или решетчатыми полями, "бильярд" и так далее. Пусть не ищут. Такая игра уже есть. Она называется футбол". Так и определяется самая интеллектуальная в мире игра. Интеллектуальная, очевидно, настолько же, насколько и предлагаемая нам автором игра в ассоциаций.

Книга для обзора предоставлена книжньїм центром "Метида" (пр. Юн. Пионеров, 146. Тел. 59-45-52).

Самарское обозрение 1 июня 2002, №24

М. Корти. Дрейф. Москва, Вагриус, 2002

Евгения Доронкина

Марио Корти - итальянец. Живет в Праге. Работает директором Русской службы "Радио Свобода". Первая книга Корти на русском языке увлечет вас в мир автора, наполовину вымышленный, наполовину автобиографичный. Мнение известного писателя Андрея Битова: ":это просто великий фено-мен: Русские писали на иностранных языках. А вот чтобы кто-то писал ху-дожественную прозу по-русски, имея родным другой язык, - я этого не встречал ни разу".

Путь и водитель, 15 марта 2002

В сторону России.

Артур Корсаков

Известно немало русских литераторов, писавших художествеиньїе тексты на чужих языках А вот иностранньїх писателей, переходивших на русский, до сей поры, кажется, не было. Итальянец Марио Корти в зтом смисле первопроходец Он журналист c "Радио Свобода", музиковед и историк правозащитного движе-ния в СССР. Сейчас живет в Праге, наездами бывает в России "Дрейф" - первая книга Kopти на русском язике Жанр определению не поддается. Эссе, автобиография, путешествие по зпохам и культурам. Андрей Битов в коротком послесловии называет прозу Корти "борхезианской" - видимо, за плотний, густой язык, игру цитатами, жанровую прихотлнвость. Впрочем, в отличие от великого аргентинца, Корти не мистификатор Его книга - зто свое-го рода дрейф без руля и без ветрил, дрейф в сторону России в русского язика

Книжное обозрение, №19 (1873), 13 мая 2002

Марио Корти. Дрейф. М., Вагриус, 2002

Лиза Новикова

А вот для итальянского автора Марио Корти главные темы российской истории - иностранные вторжения, заимствования, а также западная гуманитарная помощь. В книге директора русской службы радио "Свобода" вы не найдете имени переводчика: она написана именно поcрусски. Для автора "русизм" - своя собственная маленькая религия. Среди героев эссе и новелл Марио Корти - музыканты Джованни Паизиелло, Сарти, Дмитрий Бортнянский и Максим Березовский, святой Филиппо Нери и множество других, порой совершенно неожиданных, персонажей. Порадоваться вместе с неофитом русского языка призывает читателей завзятый западник Андрей Битов, назвавший Маро Корти "первым русскоязычным писателем".

Коммерсант, 16 апреля 2002

ЗАМЕТКИ О РУССКОМ. Марио Корти. Дрейф. - М.: Вагриус, 2002, 190 с.

Владимир Березин

Самое интересное, что "Дрейф" написан хорошим русским языком. При том что это - книга иностранца о России. Ну, не только о России, но почти все в ней - о русской культуре и литературе. В совет-ское время Марио Корти несколько лет проработал переводчиком в итальян-ском посольстве в Москве. Сейчас руко-водит русской службой Радио "Свобода"

В "Дрейфе" придуманные герои мешаются с историческими персонажами, художественное повествование - с историей. По сути, зто культурологические зссе, перемешанные с рассказами о людях. От начала времен до не известного никому итальянского ззка Филиппо Нери, который сидел в одной камере с Наумом .Коржавиным и чье имя совпадало с именем одного из самых гуманных святых Католической Церкви. Герои бегают по морозным улицам Москвы от чекистов, забыв в диссидентском доме шубу. Другие персонажи дрейфуют по миру, среди меняющихся времен и стран Шейх Мансур оказывается итальянским авантюристом Джованни Баттиста Боэтти, а потом обнаруживается, что зто все же разные люди. Казанова спорит с православным монахом о том, как двигать рукой, когда крестишься: монах никак не может понять, что "разница тут не богословская, не догматическая, а чисто знаковая, культурная". Казанова добавляет: "Такого рода почти все прочие различия меж двумя сектами". Книга из двадцяти пяти глав превращается в одно - единое стихотворение в русской прозе. А зпиграфом к ней взяты слова Феодосия Косого, что будто заповедь: "Все люди едино суть у Бога - и татарове, и немци, и прочие языци". Владимир Березин

Независимая газета (Ex Libris), 15 апреля 2002

Русские Лабиринты. Марио Корти, "Дрейф"

Павел Львов

Американские горки в Америке называют "русскими горками". Салат с французским именем Оливье во Франции называют "русским сала-том". Эту книгу мог бы написать Борхес, аргентинский знаток лаби-ринтов, отечественный кумир, кабы не его слабость к риторике. "Исто-рии всего четыре", - с этой лаконичной, как треугольник, фразы начи-нается знаменитейшее эссе Борхеса "Четыре истории". Один угол здесь явно лишний: историй не четыре, а три. Рождаешься, живешь, умира-ешь. А чтобы не было томительно скучно, приходиться говорить о дру-гом.

Марио Корти написал о России. Всего в двести страниц неторопливой лето-писи - от древнейших времен - уместились истории Казановы и Моцарта, Бетховена и Иоанна Дамаскина, Вольтера и Савонаролы, взволнованный рассказ об аргентинском танго и - конечно, итальянском! - футболе. Вам случалось открыть энциклопедический словарь, чтобы быстро узнать, в ка-ком, например, году в Россию завезли картофель, да заинтересоваться вдруг какой-нибудь ссылкой и через полчаса поймать себя на том, что читаете ис-торию Великой Французской Революции?.. Любопытство не порок, а страшная сила. Никогда не знаешь, что ждет за поворотом реки.

Станисла Лем однажды придумал и описал компьютерную игру. Представь-те себе репродукцию хорошо известной картины, допустим, какой-нибудь городской пейзаж. Представьте, что в нее можно войти. Вот дом, а что в нем? Щелкнике мышкой, передвиньте курсор, и вы внутри. Можно поднять-ся по скрипучей лестнице, открыть дверь комнаты, взять со стола Библию и вытряхнуть из нее таракана (всюду жизнь). Можно войти до синеющих на горизонте гор, войти в душную сырость леса, взобраться по склону, оступа-ясь на скользкой траве, быть искусанным комарами и, досадливо нажав на кнопку "escape", вернуться назад.

Примерно такое приключение предлагает своим читателям Марио Корти. Курсив - ссылка, и тысяча лет вбок. Гиперссылки его памяти превращают знакомую нам по учебнику истории, довольно плоскую, картину в увлека-телный лабиринт. Положим, мы помним, что в Куликовской битве русичи сражались на стороне Орды - против самозванца Мамая и генуэзских наем-ников, но известна ли нам этимология слова "Москва"? И было ли в России средневековье? Чтобы понять себя, надо размышлять о другом.

Корти следует этому правилу беспрекословно. Его книга и писалась о дру-гом - о себе. А получилось - о России. Впрочем, признаваясь, что книга за-думывалась как автобиография, автор немного лукавит. Если итальянец вдруг берется писать по-русски, то русская тема присутствует здесь изна-чально.

Идеальная вселенная подобна прямой: центр ее везде, а концы отсутствуют. Многомерность пространству придает гравитация. Если бы время не наты-калось на складки памяти, прямолинейное движение было бы совершенно бессмысленно: рождаешься, живешь, умираешь. Но блуждания в лабиринте осмысленны, даже если движешься по нему лишь для того, чтобы навсегда его покинуть.

Фирменный стиль Марио Корти - компаративистика. Есть такой научный метод. Сравнивая слова разных языков, лингвисты-компаративисты рекон-струируют грамматический строй и звучание древнего - общего для всех - праязыка. Сравнивая мифы жителей центральной Африки с мифами северо-американских индейцев, компаративисты-антропологи восстанавливают первосхемы человеческого сознания. Сравнение - это зеркало; сравнивая нас и себя, итальянец Корти нам льстит: "Перевод "Божественной комедии" Лозинского лучше дантовского оригинала. А "Буратино" Алексея Толстого лучше "Пиноккио" Карло Коллоди". Русское гостеприимство (мы - хозяева языка) обязывает вернуть долг.

В книге есть кристально чистая, неожиданно свободная от экскурсов в исто-рию Китая и Византии глава "Футбол как произведение искусства". Трудно удержаться от сравнения: совсем недавно наш философ, интеллектуал, ум-ница Вадим Руднев написал книгу "Метафизика футбола". Строгое слово "метафизика", в отличие от легкомысленного "искусства", отсылает у логи-ческой безупречности, однако размышления Руднева в общем и целом сво-дятся к тому, что ногами играть неудобно и вообще футбол дело сугубо фрейдистское: гол - нечто вроде эякуляции.

Пересказывать главу о футболе у Корти не буду - вы сами ее прочтете, что-бы получить удовольствие, - процитирую только один абзац. "Считая, что возможности традиционных шахмат исчерпаны, шахматисты изобретают все новые и новые формы - с цилиндрическими досками или решетчатыми полями, "бильярд" и так далее. Пусть не ищут. Такая игра уже есть. Она на-зывается "футбол".

Мораль, думается, понятна. В шахматах у нас были Алехин, Смыслов и Карпов, но результат полуфинала Россия-Италия все равно известен заранее.

"Four Seasons. Четыре сезона" (Апрель 2002)

English version

Roller coasters, which in Russian are called "American mountains", are some-times known as "Russian mountains" in the West. What in Russia goes by the French name "salad-Olivier" is in France called "Russian salad". This book could have been written by Borges--an Argentinean connoisseur of labyrinths and an idol of the literary world in Russia-were it not for his weakness for rhetoric. "There are only four stories"-with this phrase, laconic as a triangle, Borges be-gins his most well-known essay "Four Stories". One angle, so to speak, is clearly superfluous, for there are three stories, not four--you are born, you live and you die. And to avoid being excruciatingly boring, you talk about something else.

Mario Corti has written a book about Russia. In no more than two hundred pages of leisurely prose, a chronicle harking back to times immemorial, the author has found room for the stories of Casanova and Mozart, Beethoven and John Damas-cene, Voltaire and Savonarola, spirited accounts of Argentinean tango and of soc-cer -- Italian soccer, of course! Have you ever opened an encyclopedic dictionary hoping to quickly find out, for instance, in what year potatoes were first brought to Russia, only to suddenly take an interest in some cross-reference or footnote, and to catch yourself a half-hour later reading a history of the French Revolu-tion?.. Curiosity is not a vice but rather a terrifying force. You never know what awaits you at the next river bend.

Stanislaw Lem once invented and described a computer game. Imagine a repro-duction of a well-known painting, for instance, an urban landscape. Imagine that you can enter this landscape. Before you stands a house. What's inside, you won-der? Click on it with your mouse, move the cursor, and, presto, you are inside! You climb up the creaking stairs, you open a door, pick up a Bible from the table and shake off a cockroach from its pages (life is everywhere). Or you can reach out to the blue mountains on the horizon, enter the stuffy dampness of a wood, clamber up a slope--stumbling as you do on the slippery grass--and, annoyed by the bites of mosquitoes, press the "escape" button, and you are out.

This is the kind of adventure Mario Corti offers to his readers. A reference in ital-ics, and you've traveled a thousand years sideways. The hyperlinks of his memory can transform a rather flat picture, familiar to us from our history textbooks, into a fascinating labyrinth. Suppose we remember that at the battle of Kulikovo the Russians fought on the side of the Golden Horde against the impostor Mamai and his Genoese mercenaries. But do you know the etymology of the word "Mos-cow"? And what about the Middle Ages -- did it ever really take place in Russia? To understand yourself, you have to think about something else.

Corti follows this rule uncompromisingly. He wrote about something else--about himself-but what resulted was a book about Russia. Yet, in asserting that the book was conceived as an autobiography, the author is a bit sly. If an Italian sud-denly picks up a pen to write a book in Russian, then Russia as a theme must be present in it from the outset.

The universe, theoretically speaking, could be compared to a straight line: its cen-ter is everywhere and it has no extremities. It is gravitation that adds dimensions to space. If time did not run up against the folds of memory, linear motion would be utterly meaningless: you are born, you live and you die. But roaming about a labyrinth makes sense, even if you do it only to abandon it forever.

Corti's signature style is linked with comparative studies. This involves the fol-lowing methodology: by comparing words in different languages, comparative linguists can reconstruct the grammatical structure and sound of our ancestral lan-guage, the Ur-language common to all of us. Comparing the myths of Central Af-rica with those of native Americans, comparative anthropologists can restore the primordial schemas of the human mind. Comparison is a mirror: comparing Rus-sians with himself, Corti flatters us... Russian hospitality obliges us to return the favor: we are the "hosts" (as Corti is the "guest") of the Russian language.

"Drift" includes a chapter entitled "Soccer as a Work of Art". Pure and crystal clear, it is unexpectedly free from excursions into the history of China or Byzan-tium. It is difficult to refrain from a comparison: some time ago Vadim Rudnev, one of our philosophers, an intellectual and a clever chap to boot, wrote a book called "The Metaphysics of Soccer". "Metaphysics", a serious word indeed -- as opposed to the frivolous word "art" -- reminds us of logical rigor. By and large, however, all of Rudnev's observations come down to this: playing a sport by us-ing your legs is mighty uncomfortable. Besides, soccer is a purely Freudian phe-nomenon -- a goal is like an ejaculation.

I will not retell Corti's chapter on soccer here. You can read and enjoy it on your own. Let me quote just one paragraph: "Convinced that the possibilities of chess, as it has been traditionally played, are exhausted, chess players are trying to come up with all sorts of innovative new forms for the game: cylindrical chess boards, a playing field in the form of a grid, the so-called "billiard", and so on. Let them stop experimenting. Such a game already exists. It's called soccer."

The moral is clear. Among our chess greats we have Alekhin, Smyslov and Kar-pov, but the result of a semi-final between Russia and Italy is all the same known far in advance.

ФУТБОЛ КАК ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА

В СЕРЕДИНЕ марта родильный дом издательства "Вагриус" покинет книга итальянского музыковеда Марио Корти "Дрейф". Книга не о музыке и, как ни странно, не о футболе. Книга о русских. И написана - урожденным и сто-процентным итальянцем - по-русски. Корти пытается показать нам нас - со стороны, целиком, а не так, как мы привыкли видеть себя сами (только душа плюс ноги-руки). Демонстрируя нам - нас, итальянец заодно сдает и свои секреты. В отражающих друг друга зеркалах - кто субъект, кто объект, не-понятно. Не случайно мы выбрали странную для книги главу о футболе. В ней Корти, сам не желая того, "сдается". Предстает в наших глазах таким же умильным экзообъектом, как мы - в его. Помните книгу Вадима Руднева "Метафизика футбола"? Краткое содержание: ворота - вагина, мячик - эяку-ляция, ногами играть противоестественно и неудобно, голова - верх, ноги - низ, ноги мстят верху, пиная его подобие (а что касаемо всяких там ацтеков, то и вовсе - черепом). Сравните все это со взглядом на футбол патентован-ного итальянского ботаника. И подумайте, с каким счетом закончится чет-вертьфинал "Россия - Италия"?

Если фотографировать футбольный матч сверху, фиксируя тем самым по-ложение игроков в разных фазах игры, то полученные снимки напоминают конфигурации, образуемые пешками и фигурами на шахматной доске. Раз-витый, расчетливый, маневренный футбол с преобладанием тактических приемов - к такому футболу традиционные британские болельщики отно-сятся крайне отрицательно, с презрением называют его игрой в шахматы. Их меньше всего интересуют расстановка сил на поле, схемы, комбинации, по-зиционная игра, игра без мяча, развитие игры. Они хотят видеть одно - как можно больше голов.

Так говорил Аграфандр.

В детстве Начинающий играл в футбол на спортивной площадке, прилегав-шей к церкви. Несмотря на ранний возраст и хрупкое телосложение был вратарем - его заставляли. Он так боялся мяча, что при ударе по воротам по-ворачивался и пытался отбивать задом.

Начинающий глубоко презирал любую низкую деятельность, не затраги-вающую интеллектуальные способности и высокие чувства человека, - та-ковой он считал и футбол. Признавал Начинающий только то, что ему каза-лось возвышенным. Например, серьезную музыку и народную, которую он противопоставлял популярной. Однажды по радио прозвучала музыка. Ма-ма воскликнула: "Ваньер, Ваньер". Это был Вагнер.

В коллегиуме было футбольное поле, даже два. Одно большое, другое по-меньше. Игра была обязательной для всех питомцев. Два раза в неделю - по четвергам и воскресеньям. Начинающий маячил где-то на краю и не участ-вовал в действии. Иногда он демонстративно покидал поле, за что его стро-го наказывали.

Зато в коллегиуме Начинающий со страстью взялся за шахматы. Играли во дворе. Большая перемена длилась сорок пять минут. Другие - минут десять-пятнадцать. Оставлять партию незаконченной для доигрывания на следую-щей перемене не разрешалось.

В футболе у каждого игрока есть своя роль и четко установленные ходы и движения, рассуждал Аграфандр. Как в шахматах. Сначала движения осваи-ваются игроками во время теоретических лекций, а затем отрабатываются в ходе долгих изнурительных тренировок. Игрокам показывают, какую следу-ет занимать позицию на поле в зависимости от расположения сотоварищей и соперников в различных фазах игры, для чего вырабатывается автоматизм. Во время игры футболисты всегда в движении - статичных игроков нет. Та-лантливые индивидуалисты с высокой техникой владения мячом и способ-ностью создавать острые ситуации могут быть очень полезными, но в со-временном футболе обязательно умение приспосабливаться к коллективу, к тому капризному механизму, который являет собой команда.

Общими в теории обеих игр являются такие понятия: захват пространства, овладение центром, использование открытых линий, вертикалей и диагона-лей, достижение перевеса, позиционная игра, инициатива. Вариант в шахма-тах соответствует схеме в футболе. Опередить противника на один ход - вы-играть темп - вполне футбольный прием. Ведя речи о футболе, Аграфандр любил вставлять итальянские слова, с наибольшей точностью, по его мне-нию, передающие соответствующие понятия.

В шахматах существуют закрытые, открытые и полузакрытые партии, в футболе - персональная опека, зона или смешанная система. Полной анало-гии тут нет, но в системе персональной опеки есть catenaccio (от слова ca-tena - "цепь"), что похоже на избыточную защиту в шахматах, например, на защиту Ивкова - вариант староиндийской партии.

Преимущество зоны перед персональной опекой в том, что во втором случае защитник-опекун должен все время гнаться за опекаемым нападающим дру-гой команды. То есть движения опекуна определяет опекаемый соперник. В первом же случае защитник сам решает, в каком месте своей зоны встречать вторгающегося в нее противника. Еще одно преимущество зоны перед пер-сональной опекой: когда команда лишается одного или двух игроков, каж-дый защитник чуть-чуть расширяет подконтрольную ему зону. При персо-нальной защите в подобной ситуации один игрок противника всегда оста-нется без опеки.

Есть зона "пятящаяся" (zona arretrata) и зона передовая (zona avanzata). Пре-имущество передовой зоны - то есть зоны, при которой линия защитников стоит как можно ближе к чужим воротам, - в том, что она сужает простран-ство противника и мешает его наступлению. Этому помогает еще и умелое создание ситуации "вне игры".

Естественно, многое в футболе отличается от шахмат, оговаривался Агра-фандр. И очень опасно играть с терминологией. К примеру, не надо путать гамбит - от итальянского (s)gambetto (подножка) - с подножкой (sgambetto).

И шахматист, и футбольный тренер решают вопросы стратегии и тактики. Но футбол ближе к жизни - игроки отнюдь не безотказно выполняют указа-ния своего полководца. Они могут принимать решения независимо от ука-заний тренера, приспосабливаться к создавшейся ситуации, что не всегда желательно, однако иногда спасает матч. Ошибающемуся шахматисту пеш-ки с фигурами на помощь не придут.

Потому анализ футбольной игры требует больше интеллектуальных усилий, чем анализ шахматной партии.

Надо представить себе, что все игроки и каждая линия (или, скорее, подраз-деление) - защита, средняя и нападение - связаны между собой невидимыми нитями разной длины, и ни одна нить этой паутины не должна порваться. Такая команда называется компактной (squadra corta), уточнял Аграфандр. Команды, которые не придерживаются этих принципов, растягиваются по всему полю так, что отдельные игроки и целые подразделения оказываются в меньшинстве или в полной изоляции (squadra lunga или allungata).

В футболе численное превосходство не менее важно, чем на войне и в шах-матах. Поскольку у противостоящих команд равное количество игроков, команда-победительница обеспечивает себе превосходство более высокой скоростью (физическая подготовка, самоотверженность), пасами с первого касания (сыгранность, автоматизм), организованностью, лучшей расстанов-кой сил на поле, умением эффективнее занимать, а точнее создавать про-странство (умственные способности).

Кто сказал, что надо обязательно покрывать все поле? - вопрошал Агра-фандр. Разнообразие культур, языков, архитектурных форм, климатических условий, природы нарастает по мере сжатия пространства, требующего вы-сокого уровня организованности. А в футболе, при сужении пространства, растет количество комбинационных возможностей и острых ситуаций.

Эффективная защита начинается на чужой половине поля, прямо у ворот противника. Более высокая скорость позволяет проводить такие приемы, как "удвоение" (raddoppio di marcatura), когда на мяченосца-соперника совер-шают налет сразу двое игроков, или "праща" (elastico), когда это делают сра-зу трое. Это называется прессинг.

Мяченосец - portatore di palla, portapalla. Меченосец, вставил как бы про себя Аграфандр.

В былые времена наемников, воевавших на стороне противника, перемани-вали на свою сторону или нейтрализовывали более высокой оплатой. Сего-дня богатые клубы держат двойные или тройные составы с отличными иг-роками не потому, что они нужны команде, а с той лишь целью, чтобы они не достались сопернику.

Существуют в этом мире люди, говорил Аграфандр, которые звонят по те-лефону, приглашают в гости или устраивают мероприятия, требующие твое-го обязательного присутствия именно в то время, когда ты хочешь одного-единственного: отправиться на стадион или усесться перед телевизором. Чаще всего это люди, которые считают себя высокими интеллектуалами - как было в детстве с Начинающим. Как возбудить у них интерес к благо-родному искусству футбола?

Но стоит ли вообще с такими возиться?

При большом желании и достаточном воображении футбольное поле можно рассматривать как динамическое пространство. Следует себе представить, что не игроки передвигаются по полю, а поле само деформируется, как пла-ток, тогда как игроки занимают то положение, какое им подсказывает по-стоянно меняющаяся поверхность. Можно подсказать также, что для лучше-го понимания игры следует смотреть на события, которые происходят на поле, так, словно мяча нет. Он виден только футболистам.

Считая, что возможности традиционных шахмат исчерпаны, шахматисты изобретают все новые и новые формы - с цилиндрическими досками или решетчатыми полями, "бильярд" и так далее. Пусть не ищут. Такая игра уже есть. Она называется футбол.

Независимая газета(Ex Libris), 28.2.2002

Новости Вагриуса

Лев Пирогов

Скоро увидит свет чудовищно гениальный текст итальянца Марио Корти, написанный им самим на русском языке. Текст называется "Дрейф", факт его существования уже около года с возмущением обсуждала литературная общественность. Мне удалось ощнакомиться с чудовищной выходкой рас-поясавшегося русофоба, и ничего ужасного в ней не обнаружил. Более того, обнаружил кристальной белизны эссе про футбол, затесавшееся в "Дрейф" под видом одной из глав, c настоятельно рекомендую, на прилавках появит-ся в марте.

Топос. Литературно-философский журнал, 7 февраля 2002

Книга Марио Корти "Дрейф". Несколько слов о книге:

Марио Корти - директор Русской службы "Радио Свобода". Родился в 1945 году в Италии, в городке Треццо-сулль-Адда под Миланом. Детство и отро-чество провел в Аргентине. Недолго учился в миланской консерватории. Ра-ботал на заводе в Германии, экскурсоводом, переводчиком в Турине, Мила-не и посольстве Италии в Москве. Занимался издательской и правозащитной деятельностью. С 1979 года на "Радио Свобода" в Мюнхене. С 1995 года - в Русской службе. Живет в Праге.

"Дрейф" - первая книга М.Корти, написанная на русском языке.

Это экспериментальный роман, написанный уверенной рукой человека, по-груженного в европейскую культуру. Роман вместил события личной жизни автора, экскурс в историю России, Италии и Китая, размышления о футболе, классической музыке и архитектуре. Важный мотив романа - тема дисси-дентства, не только политического, но и культурного, и не только в России.

Как сказал в послесловии к роману Андрей Битов "...Обаяние русского язы-ка распространяется и на тех иностранцев, которые им пользуются... Может быть итальянцу Марио Корти принадлежит великая честь начать писать по-русски... В обратную сторону - было: русские писали на ино-странных языках. А вот чтобы кто-то писал художественную прозу по-русски, имея родным другой язык, - я этого не встречал ни разу".

Вагриус

Ведающему cомнения

Татьяна Артемова

В питерской "Бродячей собаке", где под кирпичными сводами не угасает зхо голосов позтов серебряного века, нынче летом Институт развития прес-сы Северо-Запада провел презентацию книги Марио Корти "Дрейф". Еще одна жертва обаяния русского языка, оказалась исключительно жизнестойкой, способной к борьбе и освоению новых плац-дармов...

Не так удивительно, что человек, "обязанный" думать по-итальянски по факту рождения, написал книгу на русском языке. Но то, с какой обескураживающей легкостью играет он "нашим" языком, перекатывая на ладошке слова, рассматривая их с разных сторон, обнаруживая между ними, как и между множеством исторических и сегодня живущих персонажей и персон, неожиданнне связи, внзывает тихий восторг.

Но еще удивительнее било услышать, как он рассказивает о своей книге, как читает из нее. Как звучит его голос с великолепным произношением, не позволяющим заподозрить еще какое-то двуязычие. Из книги узнаешь многое об авторе, в том числе и главное, чему, может быть, он обязан своей великолепной речью, ее плавним, незатрудненным и незамутненным звучанием. Оказывается, Марио готовился стать музыкантом. И прежде, чем возглавить русскую службу "Радио Свобода", он прошел очень долгий путь, о котором рассказывает с искренностью, вызывающей не только интерес, но и уважение. Что случается реже. Мягкий юмор, не ставший самоцелью, умение пошутить над тем, чему признаешься в любви, - свндетельствуют о полном отсутствии лицемерия. Когда автор пишет: "В русской литературе персонажи не работают и не ходят в сортир", - понимаешь, что зто наблюдение сделано не глазами постороннего.

О себе он скажет в заключение очень по-русски, потому что главньїй признак "ненашего" человека - отсутствие сомнений: "Дрейф существования уносил На-чинающего с материка на материк, из страньї в страну, из города в город, из языка в язык. И вот он уже не начинающий, хотя еще и не посвященный - каковым, возможно, не будет никогда". От первых слов зпиграфа из Феодосия Косого, открывающего книгу ("Все люди єдино суть у Бога - и татарове, и немцы, и прочие языци") до последних, где Андрей Битов в кратком резюме отважно допускает: "В общем, может быть, зто окажется первый иностранец, пишущий по-русски", - две сотни страниц "Дрейфа" сплетаются в прозрачную ткань слов и мыслей, как судьба виткана из случайностей, догадок и озарений...

Путь из итальянского городка Треццо-сулль-Адда до Праги, где ныне располагается дирекция "Радио Свобода" даже графически не уложить в несколько прямых линий. Как все непрямо и причудливо в книге. Будущий директор русской службы "Радио Свободи" родился в год окончания II мировой. Италия, Аргентина, снова Италия, где он поучился в Миланской консерватории, потом Германия, там он работал на заводе, потом служил зкскурсоводом в Турине, снова в Милане, в итальянском посольстве в Москве, на "Радио Свобода" в Мюнхене, и, наконец, в Праге. Закончился ли на зтом дрейф музыканта и правозащитника, знатока футбола и ценителя шахмат? Опыт первой книги, написанная им по-русски, обещает еще много неожиданностей...

Посев, 2002 г., №9

KINO-КОЛО, №14, лїто 2002

Марiо Кортi, "Дрейф", переклад українською Грїгорїя Усача, Вїнниця, "ГЛОБУС-ПРЕС", 192 стор.

Марiо Кортi народився 1945 року в Iталiї, в мiстечку Треццо-суль-Адда пiд Мiланом. Дитинство провiв ув Аргентинi. Недовго вчився в Мiланськiй консерваторiї. Працював на заводi в Нiмеччинi, екскурсоводом, перекладачем у Туринi, Мiланi та в посольствi iталiї в Москвi. Був видавцем i правозахисником. Вiд 1979 року працює на "Радiо Свобода". Вiд 2000-го - директор Росiйської служби "Радiо Свобода".

Зустрiч iз новою талановитою книжкою завжди радiсть. Книжка Марiо Кортi "Дрейф" - це збiрник есеїв. Вона по-борхезiанськи витончена, вигадливої конструкцiї i нова в багатьох аспектах. Новизна її не тiльки в тому, що вона наразi побачила свiт. Новим є те, що Марiо Кортi, iталiєць за походженням, який досконало опанував росiйську мову, написав свою книжку саме цiєю мовою. Невипадковiсть такого вибору пояснюється самим змiстом книги, епiграфом для неї стали слова Феодосiя Косого: "Усi люди єдино суть у Бога: i татарове, i нiмцi, й iншi язицi". Авторовi видання Марiо Кортi вдалося вийти за межi не тiльки нацiональних, а й фiлософських, релiгiйних догм та мiфiв, що так упевнено парадували у XX столiттi. Вiн спробував - i те ж саме пропонується читачевi - по-новому поглянути на старi проблеми й увiйти до нового столiття без забобонiв i упереджень минулого. Ми живемо вже в третьому тисячолiттi, i можна погодитися зi знаним кiнокрнтиком Андрiєм Плаховим, що справдi нове сторiччя настало через дев'ять мiсяцiв пiсля календарного. 11 вересня 2001 року свiт змiнився, й вiдтепер, мабуть, мають бути iншими i мистецтво, i лiтература та й, власне, ми самi також. Майже одночасно зi з'явою книжки в Росiї, вона виходить у перекладi українською мовою. Хай щастить Марiо Кортi на талановитого читача! А KINO-КОЛО принагiдно пропонує один з есеїв "Дрейфу", того читача закликаючи, а також будуючи партнерськi стосунки з вiнницьким видавництвом "ГЛОБУС-ПРЕС") що воно має особливий сантимент до випуску кiнолiтератури...